Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,
Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.
В.Цой, альбом «Группа крови»

И снова о литературе, героях и авторах, соприкосновение с которыми заставило меня о чем-то задуматься или просто врезалось в память. На самом деле читаю я мало и не могу отнести себя в этом вопросе к «начитанным» барышням. Но просматривая список книг, которые я не просто проглотила, а задержалась на страницах на какое-то время, я с удивлением обнаружила, что всю жизнь искала в книгах не просто убежище от проблем, а ответа на очень важные и значимые вопросы. Конечно, были времена, когда мне хотелось блеснуть интеллигентностью и невзначай процитировать Камю или Сартра, но эти времена канули в Лету безвозвратно. Я смирилась с тем, что никогда не смогу блеснуть литературной эрудицией, просто потому что у меня не хватит времени и терпения начитывать все, что полагается для такой роли.

Псевдоинтервью, которое я здесь публикую, это – очередное селфи. Но почему нет? Все мои друзья не стесняются выкладывать на фейсбук свои фотографии с горнолыжных курортов или европейских столиц, снабжая картинки незамысловатыми подписями о том, что «здесь был Вася». Если это жанр нашего времени, то почему не использовать его для исследования важных проблем и не поделиться его результатами с миром?

Я писала в предисловии к «Белой Розе», что единственной реально значимой целью, для достижения которой я делаю свои тексты достоянием «широкой общественности», я считаю желание побудить своих читателей к размышлениям об их собственной жизни. Разумеется, в моей жажде публичности есть изрядная доля тщеславия и самолюбования, иначе это не было бы «селфи», но это – кожура, обертка, слабость, которую вы простите мне ради универсальных смыслов, на которые я предлагаю вам обратить внимание в собственной душе.

Моей вымышленной собеседницей снова будет Анна, менеджер по реализации из книжного магазина «Дельфис», которая любезно участвовала в беседе на тему женских образов в литературе и полемике насчет сверчков и стрекоз.

- Майрин, а давайте сегодня просто о книгах поговорим.

- О каких, Анна?

- О тех, которые Вы читали. Я, когда беседовала с Вами в первый раз, даже предположить не могла, что… книги производят на Вас такое сильное впечатление.

- Мне неоткуда было набираться опыта. Наверное, странно прозвучит, но мне было скучно со своей семьей.

- С Вами просто невозможно разговаривать! С первой же фразы Вы задаете такую глубину проблемы, что… я уже почти жалею, что спросила.

- А меня смутила фраза про «сильное впечатление».

- Помилуйте, чем?

- Тогда придется объяснять насчет семьи и опыта.

- Вы не хотите?

- Хочу, но это непростая тема. И, если я Вас правильно поняла, то Вам хочется остаться в рамках обсуждения понравившихся мне книг.

- Теперь я чувствую себя смущенной, поверхностной и бестактной.

- Хорошо, я поясню. Есть люди, которые читают книги ради сюжета. Вернее, ради того, чтобы хоть какой-нибудь жвачкой занять мозги. Есть люди, которые читают книги, чтобы выглядеть интеллигентными, этим вообще на все наплевать, лишь бы пребывать в образе себя культурного. Есть люди, которые читают книги ради особенного состояния или настроения, такие могут по семнадцать раз перечитывать одну и ту же главу. Я искала в книгах недостающий эмоциональный опыт.

- Поясняйте насчет своей семьи.

- Мать и бабушка, которые меня так усердно воспитывали, что я до сих пор отплеваться не могу, из кожи вон лезли, чтобы выглядеть интеллигентными. Бабушка с шести лет читала мне вслух хрестоматию классической литературы, и бесконечные придыхания от произнесения слов «Пушкин», «Лермонтов», «Толстой» я не люблю до сих пор. Возможно, именно поэтому я долгое время не могла оценить реальные достоинства классической литературы.

- То есть, Вас просто, простите, тупо ею пичкали?

- Да. Просто тупо пичкали, не объясняя, почему это – классика. Почему это – матрица, по которой можно выверять массу аспектов своей собственной жизни. И я не придыхала над школьной программой по литературе, за что заслужила ярлык туповатой, лишенной возвышенности и… недоразвитой близко к дебилизму.

- Серьезно?

- Да. Судя по бесконечным приучениям меня к аккуратности, усидчивости и внимательности, в которых не было никакой необходимости, ибо я от природы аккуратна, усидчива и внимательна, и надо вообще не иметь глаз, чтобы этого не заметить, именно так и было.

- Лекало собственной души.

- Да, конечно. Потому что над хорошей книгой не надо специально быть усидчивой. Ее читаешь вопреки слезящимся от усталости глазам и далеко за полночь, несмотря ни на какие планы на завтра. Но своих «интеллигентных» родственников я никогда не видела читающими для себя в укромном уголке. Если мама или бабушка и брали в руки книгу с полки, то это обязательно днем, обязательно демонстративно, обязательно натянув на лицо возвышенно одухотворенную маску.

- То есть, ценить литературу Вас научили не в семье.

- В семье меня научили терпеть и притворяться проще и глупее, чем я есть на самом деле. Я смутилась от Ваших слов о «сильном впечатлении», потому что мою бабушку и мать пугало, слышите, пугало то, что я могу читать запоем. Что я могу плакать над книгой, что для меня герои понравившихся страниц – живые и реальные люди. Им живое и реальное увлечение чем угодно казалось нездоровым. Вот наиграть – нормально, а чувствовать по полной программе – опасный симптом.

- Я думала, что Вы все-таки преувеличиваете насчет Мартина Идена…

- Нет. На меня накладывали свое простое и округлое лекало без зазубрин, и все, что выступало из-за этого крошечного огрызочка, должно было быть купировано как нездоровое. Фильмы Марка Захарова – сложные еврейские заморочки. Братья Стругацкие – муть и заумь. Согласитесь, в такой семье проблематично получить необходимый для реальной жизни эмоциональный опыт.

- А отец? Он что, не видел?

- Кое-что видел, но предпочитал не вмешиваться по своим причинам. К отцу как раз у меня никаких претензий по поводу интеллигентности нет. Он читал для себя и много читал, но никогда ничего не навязывал, ожидая, пока дети подрастут и сами не начнут разговор о том, что им интересно. Ладно, давайте о книгах.

- Значит, спрашивать Вас о школьных годах бесполезно.

- Почему? Конан Дойль, Фенимор Купер, Валентин Катаев. Это то, что ярко запомнилось вне обязательной программы. Знаете, я Вам признаюсь в одной слабости. Я почти никогда второй раз не перечитываю книги.

- Почему?

- Если в ней что-то зацепило, я ее с первого раза запомню, а если все мимо прошло, то и возвращаться не стоит.

- Жестко!

- Мне нужно было заполнять катастрофические пробелы, возможно поэтому редко хотелось просто почитать… Но Артура Конан Дойля перечитывала не так давно, правда уже не в бумажных страницах, а в интернете. Вдруг захотелось просто побыть в той атмосфере.

- И как Вам сейчас показался Шерлок Холмс?

- Я в первый раз обратила внимание на то, что он колется кокаином. Может быть, в советском издании эти места были вырезаны цензурой. Но… в тринадцать лет я бы не поняла, зачем и для чего он это делает. Сейчас было очень интересно.

- Знакомое состояние?

- В чем-то да. Недогруз мозга всегда ощущается болезненно. Нет, я не доходила до кокаина, но некая тоскливость от незамысловатости проблематики, предлагаемой современной литературой и кинематографом, начинает фонить и во мне. Да! Я забыла Ефремова, но про Таис Афинскую мы уже поговорили.

- И как же Вам разрешили прочитать такую «опасную» книгу?

- Сама удивляюсь! Мать принесла ее с работы, у нас дома ничего из Ефремова не водилось, и я успела прочитать книгу, пока матери не было дома. Она, конечно, неприятно удивилась, но… задала мне странный вопрос. Я до сих пор не понимаю, зачем? То ли ей хотелось узнать меру и степень моей осведомленности в межполовых отношениях, то ли... даже язык не поворачивается выговорить… это, единственное, что ей запало в душу.

- И чем она поинтересовалась?

- Мама спросила о том, как я поняла фразу: «Ночью в храме отдалась». Это про Олимпиаду, мать Александра Македонского, которую не сильно впечатлял собственный муж, и она повсеместно распускала слухи о том, что Александр – сын какого-то интересного бога, которому она «ночью в храме отдалась».

- Даже не знаю, что сказать.

- И я не знаю. Так что оставим эту тайну на совести моей матери.

- Майрин, Вы разожгли мое женское любопытство. А что Вас саму задело из судьбы Таис? Как я поняла из прошлого разговора, не отношения с Александром.

- Посещение храма Кибелы. Вот это задело до самой глубины души. И в эротическом смысле тоже. И до сих пор дрожь по позвоночнику пробирает, когда вспоминаю этот отрывок. И страшно, и притягательно, и… где-то в глубине души хочется секса ценой крови.

- И Вам не жалко мужчину, который рискнет?

- Я же не сказала, что хочу реально попробовать. В качестве фантазии цепляет до сих пор. А в фантазии у мужчины нет лица, нет характера. Просто некий участник ритуала и, кстати, не пассивная жертва, а весьма деятельный участник. Они же там в храме не просто трахались, а богине служили. И пассаж про тавромахию тоже зацепил. Хрупкая девочка, играющая с быком. Тонкий пласт человечности, укрощающий могучие инстинкты. Я бы сыграла… такую героиню в кино… тонкую, гибкую, хлесткую с напряженным и одновременно нежным лицом. Беснуется разгоряченный бык, торчат его кривые рога, и ей не увернуться, за спиной стена. Но в тот момент, когда зритель зажмуривается, чтобы не видеть развязки, вылетает узкая рука, сверкает молнией широкий нож и струя темной крови заливает тавромаху почти с головой. И не спрашивайте, не жалко ли быка. Это – ритуальный оргазм и намного круче, чем оба «Основных инстинкта».

- Любители животных уже перестали быть Вашими поклонниками.

- Увы, придется с ними расстаться, если им недоступны такие диапазоны сексуальности. Я же сказала, это – фантазия. И… любители животных не любят смотреть вглубь. Выйти на быка с ножом… шансов выжить практически нет. Это изначально неравное противоборство, и оно всегда символизировало победу воли, победу разума, победу человека над своими инстинктами.

- Будоражит. Я могу сколько угодно деланно возмущаться, но… в чем-то я Вас понимаю.

- Ладно, оставим эту тему. Из школьных лет остался Катаев, и это – совсем другая история. Нежная, трогательная, в чем-то грустная, но очень светлая.

- Вы про «Белеет парус одинокий»?

- Да и про «Хуторок в степи». Это – продолжение «паруса».

- Не читала.

- Наверное, уже не надо. Покажется простым и незатейливым. Это же мне не хватало того, что есть в этих книгах. Возможно, в Вашем детстве реальной нежности и чистоты отрочества было достаточно.

- Не думаю. Меня, конечно, никто не спрашивал, что значит фраза «ночью в храме отдалась», мои родители все-таки были тактичнее, но… проблем хватало.

- После школы я долго ничего не читала, я была реальной жизнью увлечена по самые уши.

- У Вас четкое разделение: либо – либо?

- Пожалуй, да. Если искать в книгах эмоциональный опыт, то разделение получается четким. Либо я его набираю на практике, либо, если жизнь в какой-то момент входит в более спокойные берега, то снова берусь за книги.

- Я даже не знаю, что сказать. Я в первый раз встречаю человека, который ищет, специально ищет опыта, а не избегает его.

- Мы ведь уже обсуждали с Вами вопрос о том, что каждый человек стремится жить на той интенсивности, которая ему по силам. Если событий и впечатлений больше, чем человек может вынести, ему плохо. Он чувствует себя измотанным, несчастным, хочет спрятаться или как-то отгородиться от всей совокупности жизни, которая на него навалилась. Но если нагрузка в десятки раз меньше «заводской прочности», то тоже хреново, поверьте! Ощущение, что твоя жизнь проходит где-то не просто в другом месте, а в другом мире, выматывает ничуть не меньше.

- А кто Вы по гороскопу?

- Дева.

- Никогда бы не подумала! Я была почти на сто процентов уверена, что Вы – Скорпион. Интерес к потустороннему, крови, смерти. Явное ощущение своей необычной силы и выносливости. Вы точно Дева или шутите?

- Точно )) Вас только Солнце интересует?

- Ах, даже так! Нет, не только.

- Хорошо, Солнце в соединении с Луной и Плутоном в Деве. Венера в Весах, Марс в Водолее. Рождение в первый лунный день.

- Хм, кое-что проясняется, но все равно не очень понятно.

- Ладно, я Вам потом дам точные данные, изучите, если интересно.

- Я коллекционирую гороскопы известных людей.

- С удовольствием займу место в Вашей коллекции.

- Майрин, не кривитесь, Анжелики Варум и Димы Билана там нет.

- Хорошо, я доверюсь Вашему выбору.

- Чтобы поддержать интригу, скажу, что живых там нет. И Вы – единственный экземпляр коллекции, кого я могу наблюдать лично. Анализируя Ваш гороскоп и впечатление от общения с Вами, я смогу представить, какими на самом деле были люди, которые меня интересуют.

- Хм, почетно.

- Тогда продолжаем.

- Из следующего после окончания школы десятилетия ярко запомнился Кобо Абе «Женщина в песках».

- Сколько Вам было лет?

- Девятнадцать. Болезненный роман, мучительный, но я вцепилась в него как клещ.

- Чем болезненный?

- Героя насильно заставляют принять жизнь, которая ему не нравится. Женщину, которую он не любит, правила игры, которые ему неприятны. И он… смиряется. Он хавает и женщину, и правила, и начинает что-то даже улучшать. А когда его перестают держать взаперти, то он уже никуда бежать не хочет. И… я даже мать спросила насчет впечатления от этого романа. Она сказала: «По-моему, очень хорошая книжка. Человек оказался нужным, и нет ничего удивительного, что ему новая жизнь нравится больше, чем прошлое одиночество».

- И…?

- Я болела безысходностью после этой книги. Меня ломало от согласия героя остаться в навязанном ему мире. Я всеми жилами сопротивлялась такой судьбе. Нет, нет, нет и еще раз нет. У меня не было ощущения, что он несчастен в своем прошлом. Впрочем, нет и ощущения, что он ломается, оставаясь. Я вообще не понимаю до конца, что ему от жизни было нужно. Но Япония – непростая страна, книга как-то настолько мучительно философична, что ее трудно примерять на себя.

- Вы же примерили. И сказали «нет». А Ваша мама сказала «да».

- А что Вы сказали?

- Ни то, ни другое. Я, когда читала, вообще о смысле жизни героя не задумывалась. Я читала, чтобы, как Вы говорите, «понтануться», но меня увлек сюжет.

- Потом мне один коллега посоветовал почитать Маркеса «Сто лет одиночества».

- И как?

- Также как Вам «Женщина в песках» - никак. Прочитала. Очень необычная манера изложения. Это – первая книга из латиноамериканской прозы. И зацепила именно манера изложения. Потом через много-много лет был Борхес и Лаура Эскивель.

- «Шоколад на крутом кипятке»?

- Да. Та же манера, что у Маркеса. Необычно, съезд крыши гарантирован.

- А Кортасара читали?

- Читала, он из того же гнезда, но я у Кортасара вообще не помню сюжета.

- Как это?

- Я не помню, какую книгу читала! Ни названия, ни сюжета. Как начался этот «сдвиг по фазе», так память отшибло напрочь.

- Ха-ха-ха! Этот стиль называется «магический реализм».

- Знаете, больше всего Борхес понравился. Как-то есть над чем подумать. А «магический реализм» к себе не приложишь.

- Ну, кому как. Меня «Сто лет одиночества» держали много лет. Хотелось еще, и еще, и еще раз перечитывать про каждую семью. Я все их имена наизусть помнила лучше, чем собственных родственников.

- Из подобных вещей меня долго гипнотизировала «Сага о Форсайтах». И здесь я просто читала, погружаясь в атмосферу длинной истории рода, смены поколений, жизни детей, в чем-то повторяющей жизнь родителей… Мне хотелось другой семьи, чем была у меня. С традициями, с благородным происхождением, с легендами о предках… Впрочем, впоследствии я ее получила.

- Каким образом?

- Я познакомилась с московскими родственниками отца, и выяснилось, что это – древний дворянский род, ведущий свое начало от правнука хана Батыя, осевшего в Польше в местечке Житцы.

- О-о-о-о!

- Да, при вхождении Царства Польского в состав Российской Империи, дворянство осталось действительным и титул потомственных князей – тоже.

- Значит Вас можно с чистой совестью именовать «Ваша Светлость»?

- Можно. Но это не родной отец, а отчим. Так что кровей Чингиз хана, увы, при анализе ДНК не найдете.

- Дело не в крови, дело в характере. Майрин, а Вы не поверите, но Вам – идет.

- Что?

- Быть прямым потомком Чингиз хана. Я не удивилась, когда Вы сказали о дворянстве, это… как Вам сказать, это – дано. Официальная биография здесь никакого значения не имеет. Но почему-то у меня не очень к Вам прикладывалось европейское дворянство.

- Пф-ф-ф! Я не люблю Романовых. Выскочки!

- Естественно. По сравнению с Чингиз ханом, все европейское дворянство смотрится, извините, бледновато. Даже любимые Вами Плантагенеты.

- Есть точка зрения, что личность Чингиз хана, также, кстати, как и Александра Македонского, сильно легендезирована, и это – совокупный образ нескольких человек, живших примерно в одно время.

- Ай, пусть этим занимаются историки. Образ все равно имеет свою жизнь и свою силу.

- Согласна. И ощущение своей какой-то невыносимо древней и невыносимо редкой крови где-то внутри меня все равно живет. Была у меня в роду пра-пра-прабабка, которая одному богу, пожелавшему оставить свое имя в тайне, «ночью в храме отдалась». И было это задолго до Рождества Христова.

- Здорово!

- И раз мы о крови вспомнили, то следующая книга, которая меня выламывала долго, и, наверное, где-то до сих пор еще мучает, это «Дюна» Фрэнка Герберта.

- Война Алой и Белой розы?

- Там они называются Атрейдесы и Харконнены и не являются родственниками. Тема войны кланов или династий не нова и не свежа настолько, чтобы помниться двадцать лет после прочтения так, будто все было вчера.

- И что же понравилось в очень… тяжелой книге о неласковом мире.

- Если честно, то это первая книга из американской фантастики шестидесятых годов, которая попалась ко мне в руки. До того я читала только советских фантастов.

- Случайно попалась?

- Первый муж купил. Мы начали жить вместе, и он постепенно стал собирать библиотеку тех книг, которые хотел иметь дома. Он киевлянин, поэтому от родителей не мог перевезти все, что любил. Это был девяносто третий год, издавалось все, что было можно и нельзя, так что мы с ним почти все зарплаты тратили на книги.

- Неужели я не одна была такая дурочка?

- Нет, Анна. Мы неплохо зарабатывали, и нам не приходилось отказывать себе в еде. Впрочем, сначала я просто удивлялась, глядя как Славка тащит домой сумки со все новыми и новыми книгами. А у него просто руки дрожали, когда он их из дипломата доставал. Я никого из авторов не знала, все были незнакомые, и я только плечами пожимала. А потом я увидела, как он их читает! И супружеская постель на фиг не нужна… впрочем, мы не горели страстью друг к другу и с первой встречи, а уж после полугода совместной жизни и подавно.

- И как он их читал?

- Также как я – запоем до последней страницы. Мог в пять утра лечь… И я не выдержала. Он как раз «Дюну» не осилил за ночь, и я днем сама села посмотреть, что же там такое. И все. Муж вечером приходит домой с работы, а ужина нет, и «Дюна» тоже занята. Мы чуть не подрались.

- Ха-ха-ха!

- Славка мне потом духи купил от Кристиана Диора – «Дюна». Я не знаю, что Кристиан Диор имел в виду, я – только планету Арракис. Они долго у меня жили даже после развода. Мы с мужем настолько разные были, что удивительно, как еще целый год вместе продержались. Видно, я слишком привыкла в отчем доме притворяться проще и глупее. Славка хотел классическую жену бизнесмена, которая ходит по парикмахерским и спа-салонам, и… может быть, дорогой косметикой торгует, чтобы… просто дома не скучать.

- И Вы от этого отказались?

- Я уже говорила Вам, что на меня свалилось такое полное и беспросветное счастье, что жить стало больше незачем. Единственное, что нас с первым мужем объединяло, это – яркая внешность и вот такое совместное чтение. Со стороны – залюбуешься, какая красивая пара, любовь у них да совет. Впрочем, хрен с ним. Просто я справедливости ради хочу упомянуть, что вкус к американской фантастике шестидесятых годов, а это – целая плеяда мощных авторов, прозу Эдуарда Лимонова и спектакли Романа Виктюка в мою жизнь принес Славка.

- И Вы только за это готовы его вспоминать добрым словом?

- Я любого человека, который принес нечто ценное в мою жизнь, готова вспоминать добрым словом. Это – привычка, оставшаяся от работы над диссертацией. В научных кругах принято ссылаться на первоисточник.

- Боюсь, что это привычка досталась Вам в наследство от пра-пра-прабабки, у которой в храме с богом были общие интересы.

- Я когда «Дюну» читала, об этом даже не задумывалась. А сейчас, прикидывая, что я буду говорить о книге, несколько унываю.

- От чего?

- От того, что снова тем же самым по тому же месту. Вам еще не надоело, Анна, сопереживать моим поискам себя?

- Нет. Майрин, жизнь необычных людей всегда интересна. И совершенно оправданно интересна. Я ведь читала все, о чем Вы говорите. И читала то, о чем Вы даже, наверное, не догадываетесь. Я же из династии книжных червей! Поверьте, я очень высокого о себе мнения, но я – ничем качественно среди книжных червей не выделяюсь. И таких как я – миллионы. И у всех у нас, примерно, одинаковая жизнь, потому что у нас нет сил и желания рисковать покоем, который нам дороже всего, ради опыта, который не очень нужен. Опыт ковыряния в книгах, или как это красиво называется «работы с первоисточниками», у меня генетический. И самая лучшая жизнь, это такая, которая от книг не слишком отвлекает.

- И что Вы находите в книгах?

- Жизнь. Читая, я могу прожить тысячи судеб вместе с авторами и их героями. А, не читая – только одну. И эта одна кажется мне такой маленькой и жалкой, что… буду читать до последнего вздоха, если здоровье позволит.

- Понятно. И самой не хочется жить так, как герои или их авторы?

- Мне не удастся одновременно быть и Анной Карениной, и герцогом Букингемским, и китайской поэтессой и испанской танцовщицей. Вы как-то ухитряетесь быть ими всеми одновременно и не уставать от своей… многоликости, а мне – не дано.

- Нет, от «многоликости» я не устаю. Это со стороны кажется, что я – многолика. Я всегда одна и та же, и герцогом Букингемским, и китайской поэтессой, и чешской крестьянкой, и египетским фараоном. Единственное, что меня беспокоит, так это то, что я могу своей однообразностью надоесть, потому что другой мне быть – не дано.

- Ха-ха-ха!

- Ладно, раз не устали, то продолжим про «Дюну». Я читала перевод, где главный герой назван Пол, но язык не поворачивается произносить его имя в такой фонетике. Он не Пол, он сложнее и нежнее, он – Пауль. Поэтому я буду называть его так.

- Вы читали перевод, сделанный в девяностые годы. А это не перевод, а, извините, подстрочник, даже не всегда отредактированный по правилам русской грамматики. Позже нашелся специалист из «наших», из червей бумажных, который разделяет Вашу точку зрения. Так что насчет своего вкуса и нюха к понравившейся книге, можете не сомневаться. Я понимаю, чего Вы стесняетесь. Жизнь Пауля Атрейдеса чем-то похожа на Вашу. Я не буду забегать вперед с высказыванием своих предположений, скажите лучше сами, чем Вас задела его судьба. Ведь я правильно угадала, «Дюна» нравится Вам только из-за Пауля?