Читать или скачать в pdf

Отпуск был назначен на вторую половину февраля. В первый раз я собиралась ехать отдыхать одна. То есть, конечно, сначала я собиралась ехать с женихом, но все разворачивалось так, что жених катастрофически быстро переставал быть таковым, превращаясь просто в приятеля, иногда приходящего в гости с ночевкой. Такое положение дел меня не устраивало, я скандалила, цеплялась к мелочам, и перед самым Новым Годом мы вконец разругалась.
«Оставь меня в покое» - светилась на дисплее моего телефона смс-ка. «На сегодня или насовсем?» - не удержалась я от вопроса. Телефон пискнул, оповещая о полученном мною сообщении. Я повертела аппарат в руках. Даже не нажимая кнопки, чтобы прочитать текст, я уже знала ответ.
Одиночества я не боялась, скорее даже наоборот, я хотела остаться наедине со своей досадой, болью, ревностью. Я хотела молчать и думать о своем столько, сколько мне будет нужно, не опасаясь, что придется объясняться с друзьями и родственниками или, того хуже, терпеть их утешения и настырные попытки меня развеселить.
Первой про случившееся пронюхала мама и тут же с остервенением устремилась на вынужденно освободившееся место рядом со мной.
- Поедем в Альпы! – мурлыкала она по телефону, расписывая мне, как мы с ней чудесно проведем время вдвоем. Последнее, куда я хотела, были Альпы. Несмотря на великолепные горнолыжные трассы, меня раздражала сама мысль о веселой беззаботности, царящей там. Что в горнолыжной деревне собиралась делать моя мама, которая на лыжах не каталась, я не знаю. Наверное, держать меня за руку и ежевечерне вести со мною материнские разговоры.

Я хотела на север. Туда где мороз, корка снега в полтора метра толщиной и молчаливое грубое одиночество. Ничего кроме Норвегии в голову не приходило, и я позвонила в первое попавшееся турагентство.
- Куда Вы хотите поехать? В Хемседал, Трюсиль, Хафьель, Гейло или Квитфьел? – спросила меня работница индустрии развлечений.
- Мне все равно. Где поменьше народа и подешевле гостиницы.
- Норвегия – дорогая страна, так что дешево не получится. А народа везде немного.
- Тогда в Хемседал. – Это было единственное название, которое я запомнила из всех перечисленных мне звукосочетаний. Наверное, если бы я дала себе труд напрячься, я бы вспомнила Лиллехаммер, но напрягаться не хотелось. Единственное, чего хотелось, это сесть в такси, везущее в аэропорт, и не отвечать на телефонные звонки.
На белом подоконнике моей комнаты стоял цикламен, лепестки его цветов выворачивались вверх подобно языкам мгновенно заледеневшего бело-голубого пламени. Глядя в окно с высоты шестого этажа, я видела только густо облепленные снегом деревья и рыхлое сероватое небо, готовое просыпаться мокрой крупой. Окно с цикламеном на фоне заснеженных веток было настолько красиво, что я вдруг горько пожалела о том, что не рисую. Образ, настроение и глубина натюрморта, который мог получиться, были выше всяческих похвал. Я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков. Не то… Огорчившись, я стерла с карты памяти сделанные фото.

- Вы прилетите в Осло, - я сидела в офисе турагентства и разговаривала с маленькой испуганной женщиной в стрекозиных очках, которая занималась оформлением моего «индивидуального тура». – Переночуете в гостинице, а днем поедете в Хемседал.
- На чем? – безучастно поинтересовалась я.
- На автобусе. Купите билет в кассе и поедете.
- То есть, трансфера не будет? Я всюду буду таскаться сама с горнолыжным снаряжением в зубах? – чуть более раздраженно, чем позволял этикет, высказалась я.
- Я могу заказать Вам трансфер до Хемседала, но это будет очень дорого. Гостиница недалеко от вокзала, так что Вам не придется далеко идти. Вы из аэропорта приедете на поезде и сразу увидите стеклянную башню SAS Radisson.
Я вдруг представила себя в Осло одной. Боже, какое счастье! Одна в незнакомом холодном северном городе в феврале. Туристов нет, местные жители все на работе. Никаких экскурсий, никаких автобусов, гидов, сопровождающих группы. «Купите билет в кассе и поедете». Да, да, да! Я приду в кассу на огромном вокзале и буду спрашивать на английском языке, который я почти забыла, на каком автобусе мне можно доехать до Хемседала… Я заброшу сумки со снаряжением в багажник и сяду у окна. Одна, совсем одна, в Европе!
- Я хочу сначала дня три побыть в Осло, у меня отпуск две недели, а на горные лыжи мне точно одной хватит, - начала я излагать вслух внезапно родившийся в моей голове план. – Потом вернусь в Осло. Куда еще можно съездить?
- Можно в Берген, - в глазах сотрудницы турагентства зашевелился интерес. – А если хотите, я Вам сейчас забронирую место на пароме до Копенгагена.
- Хочу. Бронируйте.
- Значит, на вторую ночь в Осло я Вам сделаю другую гостиницу. Она выше классом чем SAS, но сейчас скидки, потому что низкий сезон. А когда Вы вернетесь из Хемседала, то могу сделать номер в Гранд Отеле. Это пятизвездочный отель, но он сейчас совсем пустой, так что дорого не будет.
Боже, пустой Гранд Отель, комната с видом на центральную площадь, мраморные лестницы с золотыми перилами, запах, который бывает только в старых гостиницах. И одиночество, одиночество, одиночество! Грубое в горах, аристократическое в Гранд Отеле, деловое в SAS Рэдисон… Старый засыпанный снегом Осло, обжигающий своей незнакомостью и пробуждающий воспоминания о жизни, которой у меня никогда не было: неспешной, размеренной, полной внутренней силы и спокойного терпения.
- Вы приплывете в Копенгаген утром, сядете на такси или автобус и приедете в гостиницу. Там я Вам менять ничего не буду. Отель рядом с железнодорожным вокзалом, так что две ночи в нем поживете, а потом сядете на поезд и уедете в аэропорт. Согласны?
- Да! – ответила я чуть быстрее, чем сотрудница турагентства закончила свою речь. – Давайте договор и анкеты.

Вечером позвонила мама очень взволнованная моими идеями о Норвегии.
- Я позвонила в турбюро, сейчас в Альпы можно уехать за пятьсот евро.
- Я хочу в Норвегию, - стараясь быть спокойной, отвечала я, предвидя очередной скандал. – Я уже подписала договор.
- Ерунда! От любого договора можно отказаться. Сколько стоит твой тур?
- Полторы тысячи евро.
- Ты сошла с ума! Зачем тратить такие деньги на какую-то Норвегию, если можно уехать в Альпы за пятьсот!
- Потому что я хочу в Норвегию, и мне наплевать, сколько это стоит! – атмосфера привычно накалялась.
- Я не могу сейчас выбросить тысячу евро на ветер, - разозлилась мать.
- А ты что, собираешься со мной? – я чуть не задохнулась от внезапно открывшейся мне истины.
- Да-а-а, - протянула мама.
Мне бы сказать ей правду, но… я все не решалась и не решалась, и привычно начала юлить.
- Тебе нечего будет делать на горнолыжном курорте, ты себе очень плохо представляешь, что это такое – просто деревня, где ничего больше нет. Ни музеев, ни достопримечательностей. И если ты не катаешься на лыжах, то… придется сидеть в номере или гулять вокруг трех шале. Тебе точно это надо?
Мать, опешив от моих слов, замолчала.
- Поговори со своими приятельницами в турбюро или порасспроси друзей, которые на горных лыжах катаются, если ты мне не веришь, - упорствовала я, напуганная до смерти перспективой потерять вожделенное одиночество, на которое возлагала очень большие надежды.

Мы не раз ездили с матерью вдвоем в отпуск даже после того, как я шесть лет назад перебралась из Питера в Москву. И каждый раз повторялась одна и та же картина. Сначала я с радостью соглашалась, надеясь, что оставшись с ней наедине, мы сможем поговорить о жизни по душам, потому что в присутствии ее семьи сделать это было совершенно невозможно. Дома она все время была озабочена хозяйством, необходимостью разогревать завтрак-обед-ужин для своего мужа и сына, телефонными звонками с работы, засеванием дачного участка, и я сходила с ума от бессмысленности происходящего.
Зачем она звала меня к себе так настойчиво? – в сто пятый раз задавала я себе вопрос, который уже много лет висел в воздухе, - ради чего были нужны все эти печальные завывания в телефонную трубку, что я не прихожу, что я не звоню, что я не оказываю ей никакого внимания. Вот, я пришла. И? Вместо взрослого разговора со старшей и мудрой больше чем подругой, я получала этот бессмысленный щебет: «Что тебе разогреть?», «тебе залить макароны яйцом?», «тебе надо купить новые ботинки», «мой руки, мы садимся ужинать». И каждый раз, злая и разочарованная идя к себе после подобного визита, я не могла понять, зачем она так настойчиво упрашивала меня прийти – макаронами с яичницей накормить? Поэтому на совместные поездки в отпуск я возлагала большие надежды. Оставшись вдвоем без привычной бытовой суеты, мы могли оказаться лицом к лицу друг к другу и говорить не о поверхностной пене, создающей иллюзию бурления жизни, а о чем-то внутренне важном. Но и эти надежды каждый раз разбивались в мелкие осколки, как только мы оказывались в Париже, Мадриде или Ялте.

- Я взяла для тебя две новые футболки и носки. Я смотрю, у тебя джинсы несвежие, надо было прокрутить их перед отъездом в стиральной машине. Сейчас пойдем в магазинчик, купим себе что-нибудь на ужин. Ты же знаешь, что я не умею ходить в рестораны… Я посмотрела расписание экскурсий. На, - она протягивала мне лист А4, - выбери, куда ты хочешь. Мне в турбюро сказали, что если в центре Парижа вам попался отель без тараканов, то это – большая удача.
Мы сидели в крохотном номере Hotel du Nil, расположенного в десяти минутах ходьбы от станции метро Grand Opera. Париж снес мне крышу с первого взгляда, я дрожала крупной дрожью и не могла справиться с обилием впечатлений. Ришелье и Дали, Лимонов и Пикассо, Генри Миллер и Наполеон – все они были здесь, все они дышали этим воздухом. Бастилию я не увижу, ее разобрали, зато есть Консьержери – тюрьма для смертников. Есть Гревская площадь, где казнили любовника Маргариты Наваррской и Нотр-Дам, где она венчалась с Генрихом. Есть Лувр и церковь Мадлен, есть Чрево Парижа, где прошло действие одного из романов о неугомонной Анжелике, тогда еще – маркизе Ангелов. Есть кладбище Пер Лошез, где похоронены Абеляр и Элоиза, туда тоже обязательно нужно сходить.
- Тебе бутербродик с сыром или с колбаской? – доносился до меня голос матери, и мне хотелось стонать от отчаяния.
А еще есть Ален Делон, Катрин Денев, Жан Марэ… о, Господи, как мне все это вместить в себя и не лопнуть? Разве что отвлечься Ив Сен Лораном и Жан-Полем Готье, закусывая их Моне, Ренуаром и Гогеном.
- Что ты сидишь, опять уставившись в одну точку! Тебе служанка нужна, а не мать! Ты будешь вещи свои разбирать? – на это надо было реагировать.
- Да, буду. Я не хочу есть, не надо бутербродиков. Я хочу завтра на обзорную экскурсию по Парижу, Версаль обойдется без меня, я не люблю Людовика XIV, Сен-Женевьев де Буа тоже пропустим. Я хочу просто погулять по городу.
- У меня с собой не так много денег, так что на дорогие покупки не рассчитывай, - предупреждала мать, и мне снова хотелось скрипеть зубами. Неужели Париж, это только покупки? Неужели не торкает другое? Я не специалист по истории, все образы и ассоциации, которые вертятся сейчас в моей голове, это только книги, которые я читала в детстве и юности, и кинофильмы. И эти книги стояли на книжной полке в нашем доме, а эти фильмы мы смотрели вместе вечерами после ужина. Разве не хочется просто пройтись по набережной Сены вечером? О, Сорбонна! Мария Кюри там училась. Обязательно в Латинский квартал надо зайти.

Я все-таки продолжала надеяться, что мать успокоится дня через два, перестанет поверхностно суетиться и донимать меня заботой, будто мне не тридцать, а двенадцать, и мы наконец-то настроимся в унисон.
- Мать, посмотри, какое необычное сочетание оранжевого и фиолетового, - восклицала я, когда мы проходили вечером мимо одной из бесконечных стеклянных витрин с манекенами.
- Я же говорила, что у меня не так много денег на покупки! – обрывала меня она, и… снова пропасть разверзалась между нами.
- Я просто тебе показываю, какое необычное сочетание. Я никогда бы не подумала, что вместе это может выглядеть красиво. Но здесь такая тонкая балансировка на грани… чуть ярче оранжевый и будет пошло, чуть краснее фиолетовый и будет грубо, - продолжала я гнуть свою линию, надеясь увлечь мать своими наблюдениями. Она когда-то училась в художественной школе и считала себя знатоком живописи.
- Ну, встань около витрины, я тебя сфотографирую, - предлагала мать. Я с безнадежным отчаянием покорялась. Мама любила стиль «семейная фотография», и на любом пейзаже я всегда улыбалась ей идиотско-детской улыбкой, несмотря ни на какие свои старания.
Сзади меня пламенел закат, прорезаемый остроконечными черными конусами той самой Консьержери. Я засмотрелась до транса, пытаясь представить, о чем думает человек, приговоренный к смертной казни, когда через узенькое оконце под потолком багровые лучи закатного солнца освещают стены в последний раз. Наверное, о Боге. Помилуй меня, Боже, по великой милости Своей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое... Как же это будет на латыни? Miserere mei, Deus: secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum (Мизерере мей Деус: секундум магнам мизерикордиам туам… Эт секундум мултитудинем мизератионум туарум)… Мей Деус или мей Домине?
- Мариша, встань, я тебя сфотографирую.
- Мама, как встать? В какую позу? С каким лицом? Какое настроение изобразить? – вопрошала я, понимая, что под такие декорации нужно что-то необыкновенное.
- Просто встань и улыбнись: «Здесь был Вася».
Я покорно соглашалась. Мама приехала в Париж выгуливать юную дочь, и… сколько бы мне ни было лет по факту, бороться с этим было бесполезно. Надо было изображать повизгивания от свалившегося на меня счастья и прыгать маме на шею в знак благодарности за исполненную мечту.

Когда я жаловалась друзьям и знакомым на сложившуюся и мертво закостеневшую ситуацию, они меня не понимали.
- Это же мама! - пытались они меня увещевать, - она всегда будет беспокоиться о том, покушала ли ты и взяла ли с собой чистый носовой платок.
Я отступала, считая себя неблагодарной и черствой, но червяк сомнений по-прежнему продолжал точить мое сердце. Разве мама, это только бутербродики и футболочки? Разве не может быть так, что две взрослые женщины с огромным общим прошлым, объединенные сходством привычек, характеров и воспитания, не могут говорить о чем-то другом? Или семейная жизнь напрочь лишает движения весь внутренний мир женщины, сводя все к простейшему функционалу медсестры-домработницы?
Мать, хлопочущую по хозяйству, я не любила. Впрочем, она меня, сидящую за столом и погруженную в свои мысли, тоже. Один раз, всерьез разозлившись, она выпалила мне:
- Если бы ты не была моей дочерью, ты не была бы моей подругой!
На тот момент мне было чуть больше двадцати лет, я давно жила отдельно и не стремилась делиться с матерью всем, что происходило в моей жизни. Все изменилось позже, значительно позже.

***

Доехав на такси до Белорусского вокзала, я втащила свои вещи в поезд-экспресс до Шереметьево. Была середина рабочего дня, и я побоялась пробок, могущих задержать меня в дороге до аэропорта. Вожделенное одиночество поджидало меня прямо за дверями вагона. Комфортабельный, отделанный по лучшим европейским стандартам поезд был совсем пустым. Поставив вещи на стойку для багажа, я достала из рюкзачка телефон и с наслаждением отключила его, надеясь на две недели полной тишины. Вагон тихо тронулся, и я, загадочно улыбаясь, засмотрелась на проплывающую мимо меня за окном Москву, вспоминая, как шесть лет назад, нахальной и взъерошенной, я приехала в этот город, плененная американской мечтой о головокружительной карьере девчонки с двадцатью долларами в кармане.
За шесть лет я влюбилась в византийскую пышность и американскую наглость новой Москвы до такой степени, что со мной перестали общаться питерские подруги, продолжающие превозносить свою закомплексованную интеллигентность и с трудом скрываемую зависть к распутствующей Москве. Да, я ехала именно за тем, что сейчас с таким удовольствием переживала. Чтобы спокойно заказать себе индивидуальный тур, спокойно войти в вагон, как должное восприняв его комфорт, спокойно ехать в аэропорт, не думая о том, как я одета и достаточно ли презентабельно выгляжу. Чтобы наконец спокойно выкинуть на свой каприз полторы тысячи евро, не думая о завтрашнем дне – на пластиковой карте любимого банка оставалось еще столько же. Одиночество стоит денег, - вспомнила я фразу Лимонова, одного из моих любимых писателей, - я не мог себе позволить такую роскошь.
Наконец-то в моей жизни настали такие времена… - блаженно забрасывая руки за подголовник и сладко потягиваясь, думала я, пока поезд медленно сбавлял ход, подъезжая к перрону.

Погрузив вещи на тележку и исполненная невероятной гордости за себя саму, я медленно шагала по бесконечным залам и переходам Шереметьево к стойке регистрации своего рейса. Сдав лыжи в багаж, я выпила кофе с коньяком за стойкой яркого бара и, не глядя в цифру счета, небрежно бросила на прилавок пластиковую карту.
И это тоже, - думала я, глядя, как бармен слегка смутившись, возится с переносным терминалом для обработки карт. Можно сколько угодно злобствовать, что это – дешевые понты, когда денег нет, но… приятно быть свободной. Приятно сидеть на высоком барном стуле, поставив локти на стойку, и пить кофе, не думая о том, что сейчас кто-то смотрит мне в спину, неприятно удивляясь вольности позы. Наконец объявили посадку на мой рейс, и, пройдя по коридору прямо в самолет, я пробралась в кресло у окна, воткнула в уши новый плеер с любимой музыкой и закрыла глаза.
Боль вернется, она не может не вернуться. И я буду танцевать с ней свой канкан на лезвии ножа целых длинных две недели, но пока она спит, почему не вкусить все, за что уплачено? – думала я, глядя, как в окне мелькают сигнальные огни взлетно-посадочной полосы.