Читать или скачать в pdf

***

Неутомимый в авантюрах архитектор, передав компьютерный бизнес одному из своих замов, загорелся идеей сделать деньги на культуре. В мастерскую начали приходить разные «культурные деятели» вроде Александра Житинского и Александра Невзорова. Они были столь наглы и самоуверенны, что я старалась не попадаться лишний раз в фокус их внимания. Невзоров не счел архитектора достойным своего журналистского таланта и быстро покинул еще не родившийся проект, а Житинский завис подольше, однажды застав меня на кухне во время кофейного перерыва. Осмотрев сальными глазами мои ноги и спину, матово проглядывающую из заковыристого разреза взятого напрокат у Карины свитера цвета морской волны, он повернулся к архитектору на каблуках ковбойских сапог.
- Я вчера песню написал. Женька, послушай, - и он начал нараспев декламировать куплет, которые должен был звучать из уст какой-то рок-звезды, типа… Александра Градского, наверное.
- …Та, чья улыбка порождает слабость, Та, чья беспечность порождает страх, - глядя мне в спину, заголосил Житинский, - и здесь долгий гитарный проигрыш, - продолжил автор рок-баллад.
- И ревербератор… «трах-трах-трах», чтобы по всему залу эхо прошло, - с еще более омерзительно сладкой улыбочкой подхватил архитектор.
Захлебнувшись от отвращения, я посмотрела на них: одного одутловато полного, с прилипшими к влажному лбу тонкими волосенками, безвольно скошенным подбородком и распущенно чувственными губами. И второго, изможденно жилистого, с седыми патлами, закрывающими уши до самой цыплячьей шейки, изборожденной морщинами, и безнадежно исчерпанного в своей мужской привлекательности. Такие разные и такие гадко одинаковые, неспособные уже ни на что настоящее, но продолжающие воображать себя желанными и соблазнительными. Они плескались в своем беспробудном и жалком разврате, как дети плещутся в грязном протухшим тиной пруду, воображая, что это лазурные воды Средиземного моря.
На кухню зашел Игорь и, саркастично щелкнув каблуками, обратился к архитектору: - Евгений Андреевич, разрешите доложить?
- Да, пойдем в кабинет, поговорим, - шеф, внезапно посерьезнев, удалился с адъютантом в антикварную тишину. Житинский, оставшись без поддержки, осунулся, загрустил и, бестолково потоптавшись около раковины, вернулся в мастерскую.

Игорь появился у архитектора неожиданно и внезапно. Придя однажды утром на работу, я увидела высокого молодого человека, сидящего на кресле около камина и листающего какой-то невыносимо скучный журнал. Обросшая классическая мужская стрижка, на пару сантиметров превышающая допустимый уровень запущенности, плохо сидящий коричневый костюм и до зеркального блеска начищенные старенькие ботинки выдавали в нем крайнюю бедность и растерянность. Но снисходительно опущенные в ответ на мое приветствие веки, на миг прикрывшие янтарно-карие глаза, и терпеливо ласковое «Игорь» говорили о том, что он пришел продавать себя отчаянно дорого.
Его назначили начальником отдела культуры с зарплатой в пятьсот рублей, и именно он занимался всем этим борделем, готовя то ли рок-фестиваль, то ли съемки фильма, то ли выпуск грампластинок.
Через несколько дней Игорь освоился, сменил свой уродливый костюм на более демократичный красный свитер, неловко заправленный в коричневые брюки, и повадился пить с Лориком кофе по утрам. Вернее не так. Он просто приходил чуть раньше десяти утра и пил свой кофе на балконе с сигаретой. Лариска раньше половины одиннадцатого никогда не появлялась, а тут внезапно стала рьяной радетельницей трудовой дисциплины. Но балкон был узкий, решетка тонкой, а пухлая и приземистая Лариска ростом доставала Игорю только до подмышки, поэтому она предпочитала уводить его на кухню, где чувствовала себя как дома. Постепенно их кофепития стали подозрительно удлиняться, и я неожиданно для себя вдруг поняла, что меня это раздражает. Меня притягивал к этому парню какой-то странный магнит. Между нами существовало какое-то напряжение сродни электрическому заряду, природы которого я не могла понять. Я сама не заметила того момента, как стала любоваться его движениями, вслушиваться в тембр голоса, всматриваться в цвет волос. Стоял сентябрь месяц, на улице было еще тепло, и в пику Лорику я перенесла свои утренние приемы кофеина с никотином на балкон.

Однажды моя уловка сработала. Я стояла и смотрела как через черный узор балконной решетки просвечивают желтые листья деревьев и вдруг почувствовала, что он стоит в дверном проеме сзади меня.
- Красиво, правда? – его голос прозвучал лирично и нежно.
Я обернулась, слегка качнув плечом.
- Дай сигарету, - он шагнул на балкон.
Я протянула ему пачку Пелл-Мелл. В первый раз в жизни меня охватило странное чувство: я не знала, что сказать. Мне было плохо и хорошо одновременно.
- Представь себе, что мы сидим в Париже, в кафе на Монмартре… - он мечтательно повел рукой.
- Вдвоем?
- Да, вдвоем. Мимо нас идут люди, все куда-то спешат по делам, а мы просто сидим, пьем кофе, курим и смотрим на них.
У меня закружилась голова.
- Марина! – прервал мой транс недовольный голос Лорика, - ты напечатала приказы? Я тебя сорок минут назад попросила!
Вообще-то, печатать ее приказы не входило в мои обязанности, но я не хотела устраивать женские бои в грязи при Игоре.
- Я пойду, ладно? А то она не отвяжется.
Согнав меня с балкона, Лариска тут же накинула шаль и вылезла туда сама. Мне стало грустно и противно. Еще раз бросив взгляд на балкон, я села печатать ее идиотские приказы, злорадно отметив, что даже стоя на пороге, она все равно была его ниже ростом и смотрелась уродливо. Вот я этому парню под стать. Мы даже чем-то похожи. Те же длинные, чуть угловатые линии, та же порода в лице. Мы с тобой одной крови, ты и я – вспомнила я древнее заклинание.

- Тебе не кажется, что ты слишком откровенно заигрываешь с Игорем? - в голосе Лорика послышалась угроза.
- Я не вижу в этом ничего такого. Он мне нравится, почему бы не заигрывать?
- Понимаешь, Женя не любит, когда женщина при нем интересуется кем-то еще. Он такой человек, он должен всегда быть в центре внимания.
- Жене недостаточно внимания других женщин? – я никак не могла понять, в чем содержание нашего с Лариской разговора. После истории на балконе прошло уже несколько недель, и я, действительно, не скрывала своей симпатии к Игорю. Более того, мне даже казалось, что эта симпатия взаимна. Впрочем, Лариска тоже продолжала с ним кокетничать в своем стиле, но в какой-то момент меня перестало это раздражать.
- Ты нравишься Жене, - помолчав, призналась Лорик.
- Ну и что? – я все равно не понимала, в чем проблема.
- Он бы хотел, чтобы ты обращала на него больше внимания, - Лариса томно опустила тяжело груженые тушью ресницы.
- А в рот ему не плюнуть жеваной морковочкой? – в противовес ее приторной жеманности я шумно шмыгнула носом.
- Фу, Марина, какая ты вульгарная! – Лариса поморщилась.

Очень быстро свитер, неловко заправленный в поношенные брюки и каштановые локоны, сменились синим костюмом и безупречной стрижкой, но кошачьи глаза и чарующая внутренняя грация движений, гипнотизировали меня каждый раз, когда Игорь попадал в поле моего зрения. Непреодолимое желание выпить третью за утро чашечку кофе влекло меня на кухню, как только его спина исчезала в дверях кабинета, а острое желание курить мгновенно выгоняло на балкон, едва он успевал открыть широкие двери за моей спиной.
До поры до времени Игорь благоволил моему обществу, но останавливался каждый раз, когда меня можно было предложить подвезти до дома или пригласить на обед в соседнюю кафешку.
Мне мучительно хотелось быть рядом, но я не знала, как подступиться. А он не допускал никаких просветов в броне дорого продавшегося наемного мальчика. Через тайный сыск Валерки я узнала, что живет Игорь в обычной двухкомнатной квартире на Гражданском проспекте вместе с мамой. И как-то раз в выходные я поехала туда, посмотреть своими глазами, где же обитает вожделеемый мною герой.

Обычные ряды безликих многоподъездных домов почти ничем не отличались от тех, в которых жила я сама. Серая «восьмерка» с наизусть выученными мною номерами, печально мокла под ноябрьским дождем, Игорь был дома, но подняться в квартиру я не решилась. Походив кругами и намокнув до трагичной безнадежности, я вернулась домой.
- Знаешь, с этим парнем я осталась бы и в двухкомнатной квартирой с мамой, на продавленном советском диване, лишь бы только быть вместе, - грустно вещала я матери, глядя из окна, как серый дождик хлещет без перерыва по серому асфальту тротуара.
- Не дури, - отрезала мать, - он все равно тебя не любит. Надо искать мужчину, который полюбит тебя.
- Я не хочу! – забила я копытами, как молодая кобылица, которую пытаются стреножить. – Я хочу любить сама!
- И прилипать к любым драным джинсам, - саркастично продолжила мать. – Я тебя еле от твоего убогого «металлиста» отвадила. Брось эту романтику проходных дворов. Женщине вообще не свойственно любить, женщина может быть только благодарной за подарки. Ты мне лучше расскажи, как там Евгений Андреевич поживает?
- Выставил за дверь свою донецкую невесту. И чем дышит сейчас, не знаю.
Мать удовлетворенно хмыкнула.
- Пока он видел, что ты на месте, он тобой не интересовался. А сейчас, когда ты увлеклась его подчиненным, в нем может взыграть мужское самолюбие, и он станет поактивнее. Так что, может быть, все и к лучшему складывается.
- Мать, прекрати эти гадости, я не хочу быть проституткой!
- Ну почему «проституткой»? – возмутилась мать, - это нормально, когда богатый мужчина делает подарки молодой женщине.
- Он старый! Ему сейчас уже тридцать шесть лет исполняется! Зачем мне такая развалина?
- Ничего себе «старый»! – задохнулась мать от возмущения, - а у твоих молодых кроме хера в дырявых штанах нет ничего, - неожиданно злобно закончила она.
И я снова замолчала, растерянная. Я чувствовала, что жизнь устроена иначе, но мне не хватало ни ума, ни опыта, чтобы противостоять подобным аргументам. И сказать веско, что отношения с мужчиной не исчерпываются ни деньгами, ни хером, хотя и то, и другое – вещь в хозяйстве, несомненно, полезная, я не могла, хотя именно этого и хотела всеми фибрами своей души. 

Не оставляя попыток как-то подружиться с Игорем, я внимательно следила за его деятельностью, выжидая момента, когда могу оказаться полезной, но увы, печатать ему не было нужно, а на английском он говорил сам. Конечно, далеко не так правильно и красиво, как это делала я, но… переводчик ему точно не был нужен. В это же самое время, как и предсказывала мать, архитектор, уязвленный в роли доминирующего самца, стал выискивать поводы для личного общения со мной. Он вдруг взялся рассказывать мне о своих планах, включающих полную перестройку Невского проспекта, вещать, что проект уже на столе у главного архитектора города, и его подписание и утверждение не за горами. Сулить работу в Нью-Йоркском офисе, где будет филиал нашего предприятия, и он, Евгений Познер, уже просматривает предложения об аренде верхнего этажа офисных комплексов на 5 Авеню.
- Знаете, Евгений Андреевич, - вдруг обиделась я, - уже полгода слышу об иностранцах, с которыми мне придется работать, но пока кроме спецификаций и коммерческих предложений ничего не вижу. Когда я устраивалась на работу, мы говорили о должности референта-переводчика, а не машинистки и девочки на телефон.
Архитектор закусил губу и опустил глаза.
- Потерпи еще немного, будут тебе иностранцы, - просительно заговорил он, - американцы подойдут?
- Вполне, - усмехнулась я, - только не русские евреи, отъехавшие из Советского Союза, а настоящие американцы, - уточнила я, уже слабо надеясь хоть на какие-то профессиональные перспективы в своей работе.

Видя возросшую активность архитектора по привлечению моего внимания, Игорь стал еще более отстраненным и светски-вежливым. Мне было больно, но я отказывалась верить своим глазам, объясняя его холодность усталостью и озабоченностью работой. Однажды, когда я вертелась на кухне, я услышала кусок разговора Игоря с архитектором. Они стояли около черного кафельного бассейна, и шеф рассказывал адъютанту как пригласил священника, который крестил Алену прямо здесь.
- Я бы тоже хотел креститься, но у меня нет знакомых в церкви… - задумчиво произнес Игорь.
- Нет проблем, - вальяжно надулся архитектор, - сейчас позвоню одному батюшке, придет и окрестит хоть сегодня вечером.
Мало соображая, что делаю, я выскочила из кухни и встала рядом с Игорем.
- Я тоже хочу креститься! – выпалила я, с вызовом глядя на Познера.  Доигрывай, гадина, свою плесневую пьеску, о том, как ты все можешь. Или скажи вслух, что у тебя кишка тонка! – с ненавистью думала я, сверля глазами опухшее от непосильной работы лицо шефа.
- Может, тогда заодно нас и обвенчаем, раз так все удачно складывается, - вдруг поддался Игорь на мой кураж и, обняв меня за плечи, притянул к себе. – Вот будет здорово-то! – кроме сарказма в его голосе, действительно, послышались радостные нотки. – Маришка, надеюсь, ты не против… - он понизил голос и прильнул губами мне к уху.
- Я точно «за», - нагло выговорила я, обнимая Игоря рукой за шею. – Вот насчет Евгения Андреевича не уверена, но лично я «за». В богатстве и бедности, в радости и горе, и ныне, и присно, и во веки веков…
- Аллилуйя, - закончил Игорь. – Вы как, Евгений Андреевич, не возражаете?

По тому, как он это сказал, я поняла больше, чем мне хотелось. Никогда Игорь не откажется от роли дорогого наемного мальчика, никогда он не позволит себе полюбить по-настоящему. Вслед за Евгением Андреевичем может появиться какая-нибудь возрастная богатая и могучая дама, и красивый высокооплачиваемый Игорь должен оказаться на тот момент свободным. Так, на всякий случай. Вдруг патронессе будет неприятно, что он женат… А милые каштановые локоны, на два сантиметра длиннее допустимого уровня запущенности, и красный свитер, наивно и неловко заправленный в потертые коричневые штаны, Игорь постарается забыть, как забывают глупый и страшный сон. Дело не во мне. Он первый не захочет просыпаться со мною на разложенном диване-книжке, который занимает в разобранном виде всю его маленькую комнату в бедной квартирке на Гражданском проспекте. Не будет ему мила моя нежность и верность, и никогда, никогда, никогда мы не будем вместе.

Обожженная, ослепленная, обмороженная и оглушенная своим открытием, я высвободилась из его объятий и, слепо тыкаясь в мебель и дверной косяк, пошатываясь, выбралась из кабинета.
- Ты напечатала приказы, как я просила тебя еще утром? – с праведным гневом в голосе встретила меня Лорик.
- Нет. Давай свои приказы, я напечатаю сейчас, - безучастно ответила я. Лорик протянула мне пачку полных опечаток и исправлений листов. Начальственный жар находил на нее редко, и она прекрасно понимала, что не имеет никаких моральных и должностных прав командовать мною. Несмотря на громадную разницу в возрасте, мы были скорее приятельницами, пока дело не касалось мужчин. Тут Лорик не ленилась ставить мне любые подножки и пользоваться своим формальным должностным превосходством. Особенно любимым ее приемом были как раз приказы по кадрам, о которых она вспоминала каждый раз, когда ей хотелось удалить меня с кухни, чтобы я не отвлекала на себя внимание какого-нибудь перспективного для отдела кадров сотрудника.

Первое время я удивлялась ее прихотливой неразборчивости в пристрастиях к сильному полу. Среди ее ухажеров одновременно сосуществовали кавказец Тынгиз, поляк Тадеуш Малиновский, Лешка Черепанов - оптовый перекупщик из Екатеринбурга, приезжавший периодически в командировки, и еще пара персонажей, мирно уживавшихся в Ларисином сердце, как между собой, так и с законным мужем.
При всем этом она обожала архитектора, приходящегося ей двоюродным братом, не уставая восхищаться его красотой.
- Разве он красивый? – однажды удивилась я, когда Лорик в очередной раз принялась петь дифирамбы его мужской привлекательности.
- Ты ничего не понимаешь, - сладко отмахнулась она округлой маленькой ручкой с острыми накрашенными коготками, - красивый мужчина, это тот, который красиво ухаживает за женщиной.
Лорик не искала подавляющей волю огненной страсти, или высокого духовного единства, или глубокого душевного сродства с мужчиной, довольствуясь лишь стандартными конфетно-букетными мероприятиями. Она не была меркантильной и с равной радостью принимала как коробки конфет и бутылки импортного ликера, так и цветистые комплименты своей женственности.

Жеманной округлостью и постоянным довольным подмурлыкиванием, она напоминала мне кошку. Обычную полосатую дворовую кошку, которой посчастливилось еще в бытность тощим котенком попасть в хороший дом, где ей выделили стеганую подстилочку и откормили сметаной. Дворовая полосатость никуда не делась, но радость от мещанского существования заставляла ее удовлетворенно мурлыкать и вкусно потягиваться, разминая жирные телеса. Да, из ее лица можно было сделать шедевр, если смыть килограммы туши, пудры и помады, поднять наверх мелированные волосы и одеть в платье, открывающее великолепно очерченный подбородок и шею, плавно переходящую в декольте. Но внутренней потребности в благородстве, которая днем и ночью изводила меня, Лорик не имела. Она довольствовалась своей миской сметаны и розовым атласным бантиком, нацепленным добродушными хозяевами ей на шею.
При всем этом она умела создать вокруг себя ауру уюта и благополучия. Единственная из всех сотрудников предприятия, она вытребовала у архитектора нормальный письменный стол, на котором тут же расставила принесенные из дома комнатные цветы. Папки и канцелярские принадлежности она расположила вокруг себя так ладно, что ей не приходилось вставать или тянуться к чему-либо, что могло ей понадобиться.
Пользуясь своим очарованием, Лорик выманила у Тадеуша невыносимую заграничную роскошь – белый электрочайник, получивший постоянную прописку на тумбочке около стола рядом с подносом, прикрытым салфеткой с фестонами, где уже проживали три чашки и маленькая коробочка с конфетками.
Мне было трудно поверить в ее родство с архитектором, потому что никакого внешнего сходства в них я не находила, но внимательно присмотревшись, я все-таки решила, что они не врут. Оба считали работу своим домом и окружали себя теми вещами, которые радовали их глаз, несмотря на вопиющую разницу во вкусах. Привыкшая дома к казарменному порядку и чистоте, я с удовольствием нежилась в Ларисином мещанском райке, когда стул для посетителей, примыкающий к ее царству, оказывался свободным.

- Жаль, что тебе Женя совсем не нравится, - вздохнула Лорик, - когда я принесла отпечатанные приказы и уселась около ее стола, ожидая чая с конфетками. – Он так страдает от этого! – с искренним сочувствием добавила она, чуть помолчав.
- Разве ему мало других женщин? – удивилась я, - и умных, и красивых, и умеющих себя подать.
- Да, но сердцу-то не прикажешь!
- Ой, Лора, не преувеличивай, - возмутилась я. – Знаешь, что он позавчера учудил?
- Нет, - заинтересовалась Лариса, наливая чай, - ты мне не рассказывала. - Пунцовые губки на миг обиженно надулись бантиком, но тут же разгладились, предвкушая занимательную историю.
- Заявляет мне в обед, мол, не уходите сегодня, вечером поедем на переговоры. Я как идиотка весь день сижу на иголках, готовлюсь морально. - Я поставила чашку на стол, давая чаю немного остыть. Лариса тут же вытащила неизвестно откуда симпатичную подставочку, которую ловко подложила под чашку, чтобы не испортить полированную поверхность, продолжая при этом неотрывно смотреть мне в глаза.
- И вечером является весь наодеколоненный, с блудной улыбочкой, мол, пойдемте, тут недалеко есть мастерская моего друга, иностранцы будут там. Я чувствую, что дело – дрянь, но не скажешь же директору, мол, я не пойду на переговоры, поэтому делаю вид, что все так и должно быть. Приходим, а там ни души, и стол накрыт на двоих, но изобильно, - пытаясь справиться с возмущением, я замолчала, переводя дух.
- Да… - мечтательно подхватила Лариса, - Женька умеет ухаживать!
- Я его спрашиваю, мол, где иностранцы-то, Евгений Андреевич? – продолжила я, не обращая внимания на Ларисину вставку. – А он мне, - сейчас будут, а мы с Вами давайте пока выпьем, - и давай наливать и в тарелку накладывать. Ну, так не бывает, чтобы хозяева раньше гостей салаты наяривать начинали, так что мне уже становится гадко.
- Что ты злишься? Он ведь просто хотел остаться с тобой наедине! – удивилась Лариса, влажно блестя глазами и полностью оправдывая поведение своего кузена.
- Он меня забыл спросить, хочу ли я остаться с ним наедине! – резко отпарировала я. – Наливал мне, наливал. И все приговаривал, мол, пейте, пейте. Я отказываюсь, мол, я на работе. Так он вышел в другую комнату, возвращается, типа, «я позвонил, иностранцы не приедут».
- Здорово! – восхитилась Лариса, уже полностью включенная и сладостно переживающая весь этот мексиканский сериал. – А ты?
- Я встаю и говорю: - Раз не приедут, то я пошла домой, а то поздно уже.
Лариса молча поморщилась. Видимо, в ее представлении героиня сцены должна была вести себя как-то иначе.
- Он ко мне подскакивает, прижимает к стене и начинает, дыша мне в лицо селедкой и ликером, что-то хрюкать о любви.
- А ты? – Лариса поджала губы, уже понимая, что дальше история будет развиваться не по любимому ею сценарию.
- Я так разозлилась, что чуть коленом ему по мужской чести не врезала! Отталкиваю его и почти зубами скриплю: «ненавижу, как же я тебя ненавижу!» Слава Богу, это его впечатлило. И ты не поверишь, у него было такое удивленное лицо. Странные мужики создания, честное слово.
- В чем же странные-то? – с трудом скрывая раздражение, воскликнула Лариса.
- Как он не может понять, что мне его любовь просто костью в горле стоит! Я работать пришла, а не коленками торговать. И потом, знаешь, это нечестно – заманивать переговорами, чтобы напоить и облапать.
- Это же просто флирт, дурочка!
- С Аленой тоже был просто флирт? – кипя от возмущения, выпалила я. Лариса тяжело и грустно вздохнула.
- Да, с Аленой некрасивая история получилась. Но он же не виноват, что сначала любил, а потом разлюбил. Бывает ведь и так. Он не может любить долго, но когда влюблен, то каждая женщина для него – единственная. Он же честно каждый раз так и говорит: «Я люблю тебя сегодня», а женщины не понимают его натуры. Обижаются.
- И долго у него это продолжается? – заинтересовалась я, надеясь на скорое освобождение.
- Когда как. С Анной, первой женой, больше десяти лет. А с кем-то одну ночь. С тобой может быть долго.
Я загрустила, но мысль о том, что вожделение архитектора можно просто перетерпеть, дала мне слабый просвет и надежду.