Читать или скачать в pdf

…удивляюсь судьбе:
как ты там за двоих?
нас запомнили все
нас запомнили все
ты верь: я тебя сохраню
как последний патрон
каскадерам любви
не положен дублер…

Д.Арбенина

С Хельге Рантаненом я познакомилась на похоронах подруги матери. Не самый удачный момент для знакомства, но дочь усопшей, которая незадолго до того вышла замуж за гражданина Финляндии, решила, что тридцатипятилетнему инженеру будет скучно среди заплаканных зрелых русских женщин, и шестнадцатилетняя девчонка вполне подойдет ему в качестве компаньонки. На кладбище он стоял рядом со своей женой, выделяясь из серо-коричневой толпы черным длинным пальто и непривычно светлыми волосами. Когда же поминки «а ля рюс» дошли до стадии раскрасневшихся щек и светских сплетен, стал выискивать из сидящих за столом того, с кем можно было пообщаться.

Лицо у него было настолько открытое и лишенное привычной мне озабоченности тяжестью бытия, что я решилась улыбнуться. Шел 1988 год, и иностранцы еще казались мне экзотикой, притягательной, но в чем-то пугающей. Для остальных же, присутствующих на мероприятии, языковый барьер и впитанное в советском прошлом настороженно тревожное отношение к потенциальным врагам не оставляли почти никаких шансов на нормальное общение.
В ответ на мою вежливую улыбку господин Рантанен просиял так, будто встретил давнюю знакомую, и призывно захлопал ладонью по пустому стулу, стоящему рядом с ним. Аккуратно выбравшись из-за стола, я подсела на предложенное место.
- Маргарита была очень интересным человеком, - печально произнес финн, старательно выговаривая русское имя своей усопшей тещи, - тяжело видеть, когда люди умирают в расцвете лет.
- Хельге, ты не можешь себе представить, как это ужасно! – я снова заплакала, - не могу поверить, что ее больше нет. Вот, все, что ты видишь на мне, это ее вещи! – Я потянула за широкий ворот красивый черный свитер, который Маргарита отдала мне пару лет назад. – И эту юбку мне тоже подарила она, - черная юбка-годе была по-взрослому длинной и нравилась мне невероятно. В один момент Маргарита заметила мои безнадежно восхищенные глаза, ласкающие шерстяной плиссированный подол, и незаметно эта вещь оказалась у нас в шкафу.

Протянув мне бумажную салфетку со стола, финн терпеливо ждал, пока я справлюсь со слезами. Его молчаливое сочувствие неожиданно подействовало на меня лучше, чем любые слова утешения, и через несколько минут, превратив салфетку в мокрый комок, я затихла.
- Ты хорошо говоришь по-английски, где ты училась? – спросил он с неподдельным интересом.
- Ой, не спрашивай, а то я снова заплачу! – махнула рукой я.
- Почему? – ему стало так интересно, что он повернулся на стуле лицом ко мне и боком ко всем остальным.
- Потому что я хотела учиться в Университете английскому языку и литературе, но провалилась на вступительном испытании. Я училась в специальной школе, где хорошо преподают именно английский язык, и весь последний класс старшей школы еще занималась дополнительно. А теперь вместо Университета я пойду в колледж, где буду учиться печатать на машинке. Есть только одна приятная новость: в этом колледже учат печатать на машинке с латинским шрифтом тоже.
- Хорошо! – обрадовался Хельге. – У тебя будет навык, который пригодится тебе в жизни.
- Я бы не назвала эту ситуацию словом «хорошо». В Университете учатся умные люди, а в колледж идут одни тупицы.
- Да, да, я понимаю, что тебя огорчает. Когда я был мальчишкой, мы называли троллейбус – «тролли», и я придумал называть его «пролли». Тебе понятен этот юмор?
- «Пролли»? – переспросила я, - в смысле набитый пролетариатом?
- Да! – Хельге засмеялся намного веселее, чем я могла бы предположить. – Там было столько народу, что мест на всех не хватало. И толпа угрюмых людей стояла, держась за поручни. – Он снова засмеялся, вспоминая эту картину.

Воспитанная в гегемонии пролетариата, я не могла разделить его веселость. Троллейбусы, набитые угрюмыми людьми, были моей ежедневной реальностью.
- У нас так всегда. И троллейбус - «пролли», и трамвай, и автобусы… везде битком, все с такими лицами, как ты показываешь. И врачи, и инженеры, и учителя.
- У вас сейчас очень интересное время, много новых возможностей.
- Ах да, «glasnost», «perestroyka», - намеренно коверкая слова на английский манер, выговорила я.
- Я хочу летом сделать выставку работ русских художников в Хельсинки. Русское искусство сейчас в моде. Ты сможешь побыть моим переводчиком на переговорах с русской стороной?
От неожиданности я замолчала, глупо вытаращив глаза. Хельге понял мое молчание по-своему.
- Я буду тебе платить.
- Не надо платить! – испугалась я, - я тебе просто так буду переводить! – Мерзкая путяга, которую я изящно наименовала «колледжем», вдруг перестала казаться мне отстойником для неудачников и безнадежных даунов. – И печатать на английском, если тебе будет нужно.
- Нет, это неправильно. Это – работа, и непростая работа, поэтому это стоит денег. Вы еще не привыкли брать деньги за свою работу. Сколько стоит день переводчика сейчас? Сто? Двести? Пятьсот рублей? Я буду приезжать недели на две сначала редко, а потом все чаще и чаще, так что тебе придется много работать.
- Я не знаю, сколько это стоит, – ответила я, не решаясь даже подсчитать по минимальной названной им ставке, сколько я могла бы получать. В цифрах, упомянутых интересующимся русской живописью финским инженером, я привыкла измерять зарплату в месяц.
Выставка в Финляндии… может быть, он пригласит меня участвовать и туда, - замечталась я, представляя себе, как сяду в сине-голубой экспресс «Ленинград-Хельсинки», устроюсь в мягком сером кресле у окна и под торжественную музыку, сопровождающую отправление поезда с Финляндского вокзала, буду с легкой улыбкой провожать глазами медленно двигающийся назад перрон… Потом достану из синей упитанной спортивной сумки, я видела такую в каталоге «ОТТО», роман Артура Хейли. И все четыре часа до Хельсинки буду читать, изредка откладывая книжку открытыми страницами вниз на соседнее кресло и откинувшись на мягкую спинку, расслабленно посматривать в окно, где, отпечатанные с качеством финской полиграфии, будут проплывать мимо меня финские пейзажи.

Летом я съездила с мамой в Болгарию, но «шестнадцатая республика» не впечатлила. Не было в ней того журнального лоска, который я себе представляла, произнося про себя слово «заграница». Серо-коричневые люди с печатью постоянной озабоченности на неприветливых лицах и толстые пыхтящие тетки с выводками орущих ребятишек больше подходили пляжу Одессы или Анапы, нежели моим мечтам. Картину «соцреализма» усугубляла мама постоянно напряженная, постоянно стесняющаяся, постоянно судорожно переводящая цены в кафе и магазинах на рубли и постоянно теребящая лотки с разными тряпками, выбирая, что можно купить подешевле в Болгарии, чтобы потом продать подороже в Ленинграде.
Торговать она не умела и не любила. Обнаружив в Болгарии, что я случайно провезла через границу золотые сережки с жемчугом, забыв внести их в таможенную декларацию, которые она же подарила мне на пятнадцатилетие, мама тут же почти силой заставила меня снять собственный подарок и тут же ухитрилась их продать за местную валюту. Взамен жемчужных девичьих сережек мы привезли домой мешок разных металлических цепочек и браслетов, которые мама планировала распродать среди своих знакомых.

В этом не было ничего страшного. В конце концов, я могла расстаться с золотыми сережками взамен на возможность купить себе духи или пластинки. Как и положено подростку, я сходила с ума от кумиров дискотек типа «Модерн Токинг», «Си Си Кэтч» и прочих представителей данного жанра. Болгарская фирма «Балантон» в отличии от «Мелодии» выпускала лицензионные пластинки, и мне, конечно, хотелось, кроме записей на кассетах, иметь в своем распоряжении виниловый диск в яркой обложке. И если повезет, то с плакатом внутри.
С раздраженным лицом мать подошла ко мне, замершей у витрины магазина грампластинок, и собиралась, как обычно, ядовито высказаться о моих умственных способностях. К счастью магазин оказался закрыт на обеденный перерыв, и привычная ссора за возможность приобрести то, что нравится, а не то, что нужно, полезно или рационально, откладывалась. Вечером я выслушала все. Уставшая от борьбы с моей хронической тупостью, мама, сидя напротив меня, в который раз задавала риторический вопрос:
- Я не понимаю, зачем покупать пластинку, если у тебя есть кассета с записью?
- На конверте картинка… - робко подала я свой голос.
- Платить только за картинку? – брови матери полезли вверх, изображая апофеоз презрения. – Тебе уже шестнадцать лет, очнись! Шестнадцать, а не пять!
Больше всего я боялась, что на следующий день мать достанет из кошелька нужную сумму и, высокомерно поджав губы, молча протянет мне купюры. И я не смогу отказаться, согласившись со своей неисправимой инфантильностью. Поэтому больше про пластинки я даже не заикалась и, прогуливаясь вечером с мамой по городу, старательно обходила улицу с магазином.
Когда мы вернулись в Ленинград, я с удивлением узнала, что мать купила целую пачку ярких квадратов, именно тех, которые я рассматривала в витрине. У меня загорелись глаза, а руки жадно потянулись к пластинкам.
Зря я злилась на мать столько времени, - думала я, перебирая конверты, - она просто хотела сделать мне сюрприз! Но зачем так много одинаковых?
Оказалось, что все это не для меня и дочерей подруг, а на продажу. Но, как я уже сказала, торговать мама не любила и не умела, и чаще всего подобные истории заканчивались ее истеричными выкриками, что она мучается, не зная, куда пристроить закупленный товар, в то время как я могла бы легко и спокойно распродать все среди своих приятельниц.
Такого количества подружек, готовых выложить по тридцать рублей за единицу, у меня не было. И потом меня удивляла постановка вопроса такой гранью, будто бедная тридцатисемилетняя женщина выбивается из сил, чтобы в одиночку прокормить двоих детей и престарелую мать, в то время как я предпочитаю сидеть в наушниках и открещиваться от всех бытовых проблем. Я была готова помогать, но не знала как. Я была готова на многое, лишь бы не видеть перекошенное страданием мамино лицо. Лишь бы не замечать то суетливое возбуждение, которое охватывало ее при планировании очередной авантюры, в результате которой мы могли бы заработать денег. Я была не против денег, я была против страданий и мелочной суеты.

Еще учась в десятом классе, в поисках фотографий полюбившихся нам с подругой диско-звезд, мы узнали, что кое-что интересное можно раздобыть на толкучке в Девяткино – конечной станции одной из веток метро. Поездки в это злачное место настолько полюбились нам со Светкой, что иногда мы сбегали с трех последних уроков в школе и, трясясь в восторге от своей смелости и свободолюбия, ехали на метро из Купчино до Гражданки. Потом пробирались по секретным тропам между рельсами пригородных поездов до того заветного поля чудес, где стояли взрослые мрачные парни в кожаных куртках, увешанные металлическими цепями, держа под мышками пластинки с изображением таких же мрачных парней в черной коже, диком макияже и с лохматыми волосами. От наших робких попискиваний насчет «Модерн Токинг», «Сандры» и прочих девичьих увлечений они снисходительно вздыхали и подзывали кого-нибудь, кто небрежно доставал из черной сумки то, что казалось нам слаще меда.
Основная масса девочек нашего класса стабильно вздыхала по меланхоличному брюнету Томасу Андерсу, я, чтобы не быть в мейнстриме, выбрала Дитера Болена. Не могу сказать, что он мне так уж и нравился, но присоединяться к общему хору воздыханий принцесс в кружевах и атласных лентах не хотелось.
Впрочем, если говорить о девичьих влюбленностях в актеров и певцов, то с чистым сердцем могу назвать только два увлечения: Игорь Старыгин и солист входившей в моду шведской группы «Европа», сменившей гремящее изо всех окон немецкое диско, Джой Темпест. Оба сладковатые, светловолосые, с почти женской мягкой красотой и подозрением на бездонный внутренний мир. Но, увы, тогда плакаты с кумирами не продавались на каждом углу, а музыку на кассеты еще записывали с помощью магнитофонов "дабл дек" и продавали в ларьках.

В одном таком ларьке я и обнаружила искомую картинку. Несравненный Джой стоял в полупрофиль, лаская микрофон. Свет софитов играл на его белокурых волнистых волосах, подчеркивая блеском черной кожи красивые плечи под расстегнутой курткой. Я успела углядеть, что куртка надета на Джое на голое тело, и глаза мои загорелись нехорошим блеском. Я често попросила парня в ларьке продать мне эту картинку за бешеные деньги, за 10 рублей. Это, действительно, были неплохие деньги, на них можно было купить целый журнал «Метал Хаммер». Парень отказался. Подруга Светка уже тащила меня прочь от заветного ларька.
С тяжелым сердцем я ушла, проклиная вслух всеми нехорошими словами, которые знала, несговорчивого продавца. По дороге к дому у меня зародилась шальная идея приехать ночью в этот ларек, разбить стекло и выкрасть любимого. Обдумывая детали, я успокоилась.
Сами виноваты, я хотела по-хорошему, - думала я, - снимая дома с рукоятки металлическую часть молотка и оборачивая ее большой тряпкой, чтобы поменьше было звона в тот момент, когда я буду бить стекло, отделяющее мои цепкие руки от Джоя.
В половину двенадцатого я вышла из дома, рассчитывая попасть на предпоследний или последний поезд метро в сторону центра. Зажимая защелку пальцами, чтобы не звякнула, я закрыла за собой дверь в квартиру. Мать, бабушка и маленький брат уже спали, а я отправилась навстречу приключениям, щупая в кармане куртки заготовленную дома пращу. Для доставки Джоя домой я взяла с собой большую тетрадь формата А4, которая сейчас лежала в пакете.
Когда я вышла из метро "Канал Грибоедова", был уже первый час. Отлично, - думала я, - как раз пока дойду до Московского вокзала, стемнеет по-настоящему. Ларек стоял не на самом вокзале, где днем и ночью сновали люди, а на Лиговском, за отделением милиции. Больше всего я боялась, что картинку снимают на ночь, поэтому немного нервничала.
Убедившись, что Джой на месте, я принялась осматривать место своего преступления. Очень огорчил меня огонек сигнализации, мигающий красным светом внутри ларька. В темноте я не могла понять, есть ли датчики на нужном мне стекле или нет. Сигнализация осложняла дело, но стоять около ларька долго тоже было нельзя.
Для храбрости я сделала пару кружков вокруг вокзала, еще раз покосилась на отделение милиции и решилась. Первый удар оказался слишком слабым, стекло даже не дрогнуло. Я еще раз воровато оглянулась вокруг. По Лиговскому шли несколько человек. Так, придется подождать. Я сделала вид, что читаю списки кассет, которые висели на другом стекле. Люди прошли мимо, безразлично скользнув по мне глазами, мало ли шпаны крутится около вокзала ночью? Улучив момент, когда никого вокруг не оказалось, я размахнулась что было сил и врубила свою пращу в стекло. Головка молотка вывалилась из тряпки и влетела в ларек. На стекле образовалась дырка, куда можно было просунуть руку.
Я медленно пошла вниз по улице, проверяя, приедет ли охрана на сработавшую сигнализацию. Перейдя на другую сторону Лиговского проспекта, еще раз внимательно осмотрела поле боя - никого. Прошло уже минут двадцать, если бы сигналка сработала, то наряд уже был бы на месте. Выждав еще некоторое время, я снова подкралась к ларьку. Задыхаясь от адреналина, осторожно отцепила скотч, которым картинка была прикреплена к стеклу и, бережно свернув Джоя в трубочку, вытащила его наружу.
Поместив картинку между страниц тетрадки, я стала думать о том, как бы мне теперь добраться до дома.
Ну, может, найду кого, кто меня за пару рублей довезет, - думала я, облизывая поцарапанную о стекло руку. Жалко, что молоток пропал, но все отпечатки с него я стерла еще дома.
Моя одинокая фигурка, быстрым шагом идущая вдоль Лиговского проспекта, привлекла кого-то из таксистов.
- Вам куда, девушка? - окликнул он меня, опуская стекло.
- Мне на улицу Ленсовета, но у меня только рубль двадцать, - честно ответила я.
- Садитесь, - позвал меня водитель.
Усевшись в теплый салон, я вывернула ему все деньги из карманов и предложила высадить меня по дороге, когда на счетчике набежит нужная сумма, мол, дальше пешком дойду.
- Что же Вы так поздно-то! - пожурил меня добрый дядька.
- У подруги засиделась. К сочинению готовились, - я вытащила из пакета свою тетрадку, демонстрируя, как тщательно мы готовились к сочинению. Таксист довез меня до самого дома, посоветовав больше так не задерживаться. Я тенью скользнула к подъезду, внимательно осмотрев окна своей квартиры. Мои домочадцы крепко спали.
Медленно открыв дверь квартиры, я проникла в знакомый коридор. Неслышно разделась и, бросив тетрадку на тумбочку, вошла в свою комнату. Мать, спавшая на разложенном диване, даже не повернулась. Устроившись на своем лежбище, я сладко заснула, чертовски довольная собой.

Наутро я не удержалась от соблазна взять тетрадку в школу, чтобы похвастаться перед Светкой своей добычей. Первым уроком в тот день была литература, и мы с подругой, как обычно, уселись на вторую парту в центральной колонке. Для проверки домашнего задания училка вызвала кого-то из сильных учеников, так что мы могли не опасаться, что нас отвлекут от интересного занятия. На протяжении нескольких нуднейших уроков мы со Светкой переделывали поэму Пушкина «Полтава», превращая ее в комичную историю той самой группы «Европа», солиста которой я сумела выкрасть накануне. Но на этот раз я достала не блокнот, в котором была записана уже готовая часть поэмы, а тетрадку с Джоем и молча пододвинула ее Светке под руки.
Подруга, опытный конспиратор, не стала ничего спрашивать, а аккуратно пролистала самый уголок фолианта, быстро обнаружив вырванный из глянцевого журнала лист. Отщипнув клочок бумаги из своего блокнота для записей, она написала там только одно слово «как» и поставила бесконечное количество вопросительных знаков, местами чередовавшихся с восклицательными. Уместить всю историю на предложенной мне записке не представлялось возможным, поэтому мой ответ был столь же лаконичен, как вопрос: «молотком».
На перемене Светка выяснила все подробности, а к четвертому уроку предложила сбежать в Девяткино. Ей тоже захотелось большой красивой картинки. Единственное, что оставило нас в тот день в школе, были деньги. Подруга пересчитала мелочь в кошельке и, вздохнув, была вынуждена отказаться от плана побега.