Читать или скачать в pdf

Увертюра к трилогии "Роман о мальчиках"

image boy

Листы признаний о Тебе
Я жгла в камине безрассудно,
Не зная, что стираю трудно
Проклятье собственной судьбе...

Он назначил мне встречу в кафе «Зен», что на Камергерском переулке, в два часа дня. Медленно и неспешно я вышла из метро и, прогуливаясь, добралась до угла Тверской и Камергерского, разглядывая кричащие витрины роскошных магазинов.
Родной город слишком давно перестал быть моим. Родители увезли меня в Питер, когда мне не исполнилось и четырех лет. В детстве я часто ездила к родственникам и неплохо ориентировалась в лабиринтах московских улиц. Однако в силу семейных обстоятельств визиты в Москву случались все реже и реже, пока не закончились совсем.
Той Москвы, которую я увидела, приехав в этот раз, я не узнавала. Теперь это был его город. Его банки и рестораны, его стеклянные небоскребы офисов, его урчащие стаи дорогих иномарок, его гламурные клубы. Плоть от плоти, кровь от крови он был частью этого города. Все те «духи и туманы», которыми я с упоением дышала в Питере долгие годы, сидя у окна с видом во двор-колодец, перемешиваясь с запахом бензина и адреналина, казались здесь блеклыми и депрессивными.
Я свернула на Камергерский. Притворяться, что я просто гуляю, с интересом рассматривая Москву, больше не удавалось. Часы показывали без двадцати два. Как растянуть те триста метров, что мне оставалось пройти до встречи с ним, на двадцать минут, я не знала. Сидеть же в кафе, когда от страха, что он вообще не придет, каждая минута будет растягиваться в час, было еще хуже. Поэтому я тянула время изо всех сил, решив сперва пройтись по другой стороне переулка, чтобы издали посмотреть на то кафе.

В тринадцать часов сорок восемь минут я потянула на себя стеклянную дверь и, больно споткнувшись о внутреннюю ступеньку, зашла в полупустой зал. Его не было, и я почти обрадовалась этому факту. Значит, у меня есть время, чтобы взять себе какой-нибудь кофе и потереть ушибленную ногу.
- Двести сорок рублей, - бесстрастным голосом сообщил мне бармен с невнятным лицом. Мысленно поморщившись от московских ценников, я достала кошелек. Зарплаты старшего лаборанта кафедры Санкт-Петербургского Государственного Университета хватило бы от силы на девять чашек. Но ждать, когда он угостит меня чем-нибудь, если вообще придет, гордость не позволяла.
Второй зал я заметила не сразу. Взяв в руки чашку, я возникла в проеме дверей. Он поднял голову и, сверкнув синющими, как глубокое море глазами, напряженно улыбнулся, едва двинув уголки губ в стороны.
- По тебе часы можно сверять! – он вылез из-за хрупкого столика для того, чтобы помочь мне снять куртку. Его руки неожиданно заботливо сняли с моих плеч ту омерзительную ослиную шкуру, в которой я ходила в межсезонье. Терпкий запах одеколона, подогретого теплом его тела, обернул меня на мгновение полынным дурманом.
Ты все-таки любишь меня, гламурный засранец! – подумала я, мысленно торжествуя. Притащилась в Москву я, конечно, только ради встречи с ним, придумав себе для отмазки какое-то дело в одном из московских вузов. Мы не виделись почти три года, и причина была совсем не в том, что нас разделяли семьсот километров.

Наши отношения, начавшись со случайного знакомства на питерской дискотеке, очень быстро вышли за любые рамки разумных объяснений происходящего. Они не переросли в бурную страсть, они не стали спокойной дружбой и не сходили на нет. Он не хотел со мной встречаться, и, несмотря на уязвленное женское самолюбие, я внутренне была с ним согласна. Та вольтова дуга, замыкающаяся между нами каждый раз, когда мы видели или слышали друг друга, заставляла нас чувствовать себя обнаженными проводами, прикосновение к которым грозит электрошоком. Напряжение, соединяющее влюбленных в переплетения влажных объятий, в нашем случае приводило к тому, что каждое слово, сказанное в шутку, приводило к смертельной обиде.
И расстаться друг с другом мы не могли. Один раз я попыталась. Через месяц я поняла, что моя жизнь без мысленных разговоров с ним превращается в тупую безвкусную жвачку. В итоге я нашла единственную форму общения, которая позволяла мне дышать и жить: я писала ему письма. На белых листах формата А4 ровным калиграфическим почерком полтора года подряд я исписывала листов по семь с обеих сторон. Когда я сообщила об этом одной из своих университетских подруг, та фыркнула:
- Он не будет это читать!
Он читал. Я знаю. Когда по каким-то причинам мои письма долго не приходили, он звонил мне ночью и молчал в трубку. Насколько невыносимо напряженными были наши редкие встречи, настолько легко и свободно я могла ему писать обо всем, о чем хотела сказать. Его звали Александр, но это имя казалось мне настолько обычным, настолько затасканным, что застревало на губах заскорузлой коркой.
Мне хотелось придумать для него что-то особенное, чтобы только я и никто другой не называл так. Чтобы только его и никого другого в мире так не называть. И как-то само сложилось, что я стала называть его Шуша, но только в письмах.

Итак, мы сидели в кафе «Зен» на Камергерском переулке и пытались разговаривать, и я под дулом пистолета не вспомню, о чем именно. Я смотрела на его чуть пухловатые руки, нервно барабанящие длинными пальцами по стеклянной поверхности столика. На его ровные брови, зажавшие в неподвижные тиски вертикальную складку на лбу.
- Саша… - я попыталась заглянуть в бездонную синеву его глаз, но расшибла лоб о прозрачную стену.
- У меня есть всего час, – ответил он, не дожидаясь окончания моей фразы. – Я завтра на Домбай уезжаю на горных лыжах кататься, мне надо ехать домой, вещи собирать.
Пол и потолок закружились передо мной, грозя поменяться местами. Перед глазами заплясали разноцветные точки, как в телевизоре, когда вещание заканчивается. Как же так? Я приехала в эту чертову Москву только ради встречи с тобой! Сколько у меня осталось? Я дернула рукой посмотреть на часы.
- Не спеши. Тебе не обязательно уходить вместе со мной. Ты можешь спокойно допить свой капучино. Подожди меня, я сейчас, я быстро. – Он вдруг куда-то заторопился, и я насторожилась.
- Я приду, приду, - успокоил он меня. – Мне из машины надо одну вещь забрать.
Не ожидая подвоха, я взялась обеими руками за чашку.
Нормальные у них тут в Москве «маленькие капучино» подают. Это же целая бадья! - Кофе остыл и стал противно тепленьким, но мне было все равно. Жутко хотелось курить, а курить в этом кафе было нельзя. - Он же знает, что я курю, неужели было так трудно об этом вспомнить, - горько думала я.

Вернулся он, действительно, быстро, держа в руках черный пластиковый пакет, который тут же поставил на соседний со мною стул.
- Ну, я пошел? – полуутвердительно-полувопросительно произнес он.
- Иди! Зачем мучиться? – язвительно разрешила я. До окончания часа, который он оказался готов провести в моем обществе, оставалось еще тринадцать минут.
Я отвернулась к стенке, чтобы не глядеть ему в спину, опасаясь внезапных слез, готовых в любую секунду хлынуть по моим щекам. Подождав немного, я отпила из чашки еще пару глотков теплой жижи, похожей по вкусу на растаявшее мороженное, в которое положили слишком много кофейного сиропа. В животе предательски засвербило от страха. Что-то он слишком добрый стал, когда пакет принес.
С опаской я посмотрела на черный пластик. Похоже, это для меня, но почему молча? Может, конечно, это мне подарок на Восьмое марта. Сюрприз. Я сейчас открою, а там бархатная красная коробочка… Нет, не верю я в чудеса. Достав из сумки телефон, я набрала его номер.
- Ты оставил пакет.
- Пакет? А-а-а, это тебе, - неожиданно злорадно сообщил синеглазый красавец.
- Что там? – Мне стало страшно до обморока. – Если ты сейчас не ответишь, я просто оставлю этот мешок в кафе, не заглянув в него.
Он помолчал, а потом наконец виновато выговорил:
- Там все, что ты мне присылала…
- Понятно.
Я повесила трубку.

За три года нашего романа я посылала ему в подарок разные мелочи. Записанные кассеты с музыкой, какие-то сувениры, которые делала сама, даже игрушки. Наверное, двадцатипятилетнему московскому мачо глупо дарить такие вещи, но мозги мне расплавляла нежность, которую я не могла выразить другим способом. На День Святого Валентина черт меня попутал послать ему помолвочное кольцо… Узкий, как тонкая проволока, золотой обруч с крошечным бриллиантом.
Потолок опять опасно закружился перед глазами, снова желая поменяться местами с грязоватым полом, на котором растекались лужицы от осыпавшегося с ботинок посетителей кафе снега. Я допила свое окончательно остывшее приторное пойло, которое еще сорок минут назад было «маленьким капучино» за двести сорок рублей, и осторожно заглянула в искомый пакет.
Писем в нем не оказалось.

Сидеть в кафе дальше было бессмысленно. Я оделась и, держа пакет со своими подарками двумя пальцами, вышла на улицу с одной мыслью – найти киоск, где я куплю другой мешок, чтобы не видеть этот черный пластик, в котором лежала отвергнутая капризным московским красавцем часть моей души. Минут через двадцать бесцельных блужданий по переулкам старой Москвы я нашла продуктовый магазин, где купила нечто белое с синим, надежно прикрывшее от моих глаз ту нестерпимую боль, которую я продолжала держать замерзшими пальцами.
Проходя по горбатому мостику через какой-то канал, в котором рябилась от холодного ветра серая вода, я с трудом удержалась от мгновенно вспыхнувшего и яростно сильного желания швырнуть проклятый пакет в реку.
Не время сейчас для красивых истерик, - одернула я себя, подставляя лицо меленькому холодному дождику. – Тем более что впечатлять ими некого.
Ноги вынесли меня к Москве-реке, и я просто пошла вдоль каменного парапета набережной, куда глаза глядят. Его город, равнодушно глядя на меня логотипами известных всей стране компаний с крыш зданий на противоположном берегу реки, молчал, задумавшись о своем. Наконец из-за очередного поворота показались красные зубцы Кремля.
Знакомые с детства очертания стен из кирпича цвета запекшейся крови сейчас под мокрым тусклым небом еще не наступившей весны казались замком жестокого Красного Дракона из какого-то фантазийного сюжета. Деньги и власть, власть и деньги реяли над каждой из башен невидимыми стягами, делая эту крепость абсолютно неприступной.
Санкт-Петербург с его вечным и изрядно поблекшим духовным наследием вдруг показался мне невероятно унылым и противным. Как первая жена какого-нибудь известного олигарха, претендующая на роль той, что стояла у истоков еще слабенького бизнеса, и, деланно скромно опустив уже испорченные морщинами веки, вещающая о своей значимой, но неочевидной окружающим роли.

В Питер я вернулась, так и не заглянув в черный пластиковый пакет. Более того, перед тем как положить сверток в чемодан, я наглухо замотала его скотчем, изведя почти всю катушку с липкой лентой. Недели через две в ночной тиши настойчиво затренькал телефон.
- Иди в задницу! – выругалась я, догадываясь, кому и зачем понадобилось мне звонить в половину четвертого утра. – Не будет тебе больше сказок Шахерезады на четырнадцать страниц от руки мелким почерком!
Я знала, что это он. Я почти чувствовала терпкий запах его одеколона, видела огненные реки машин, текущие по огненным берегам ночных улиц его города, и ощущала отголоски того напряжения оголенного провода, без которого уже не могла обходиться. Несколько раз перевернув подушку холодной стороной к щеке, я поняла, что заснуть не получится.
Нашарив под столом кнопку «старт» на передней панели своего компьютера, я смотрела, как загорается на мониторе заставка Windows, и мелкие игольчатые мурашки бежали по моей спине от копчика к затылку. Беспрекословно повинуясь уверенным и быстрым движениям моих пальцев, на ослепительно белом экране начала разматываться ажурная лента моего текста, покрывая страницу ровными и четкими полосками.
Вместе с письмом, которое я терпеливо переписала с компьютера на бумагу, я отправила ему обратно все подарки, включая тонкий золотой обруч с крошечным бриллиантом. Для этого пришлось раскрыть сверток. Все, что я ему присылала, было аккуратно сложено в те же коробочки и завязано теми же ленточками.
Значит… ты бережно хранил два года… - у меня запершило в горле, - и эти смешные коробочки с цветочками, которые я покупала специально для того, чтобы сложить туда свои подарки, и эти атласные ленточки, которыми я завязывала свои дары… Вот конфеты ты зря не съел! Хорошие конфеты, чернослив в шоколаде с миндальной косточкой внутри, они же испортятся…. – я развернула одну и тут же затолкала ее себе в рот.

Затем я вынула из пакета небольшую толстую книжку, в которой раскрашивала собственноручно все семьсот с лишним страниц цветными карандашами. «Песня Песней» в четырех разных переводах, оформленная орнаментом из сплетенных в любовной истоме фигур, до того как быть подаренной, почти месяц подвергалась моей тщательной обработке. Вернувшись с работы и закончив домашние дела, я отключала городской телефон и устраивалась на кухне рисовать.
«На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его…» - цеплялись мои глаза за строчки текста. - Искать его на ложе своем бесполезно, - продолжала я мысленный диалог с самой собой. – Искать его надо на ложе его, и я даже знаю, по какому адресу.
Ложе его я могла себе представить очень хорошо, потому что пару раз была у него дома. В кураже проигрывающего картежника я почти силой притащила его на вечеринку к его же друзьям, где устроила ему назло развеселое шоу. В четвертом часу утра, пьяно покачиваясь на высоченных каблуках, я заявила, что ночевать мне негде.
- Тогда поехали ко мне, - спокойно предложил он.
Именно спокойствие, с которым он сказал эту фразу, черкануло меня по сердцу тупым консервным ножом. Так говорят племяннице или подруге детства. Мое длинное французское платье и изящные босоножки вдруг показались мне аляповатым карнавальным костюмом, как будто я втихаря взяла одежду старшей сестры, чтобы пойти на школьную дискотеку.

Мы вышли на улицу, машин не было, и мы побрели, взявшись за руки, по трамвайным путям до ближайшего перекрестка. Рука его была, увы, просто теплой и… ничего больше. И в то же самое время, мне казалось, что мы идем по какому-то прозрачному коридору или тоннелю, отделенные от всего остального мира радужной пленкой. И, удивительное дело, но мне не хотелось, чтобы этот коридор заканчивался…
Какая-то сумасшедшая «Волга», пахнущая бензином и далеким прошлым, привезла нас к его дому. Вздрогнул, очнувшись от сна, лифт, открывая двери. Процокав проклятыми каблуками по лестничной площадке, я беспомощно обернулась, не зная, куда идти дальше.
- Направо. – Он улыбался, небрежно изогнув в безупречную диагональ крылатые плечи. Улыбался нежно, покровительственно, уверенно. В его бездонных синих глазах мерцали теплые искры. Обойдя меня кошачьей походкой, он подошел к красивой коричневой двери и мягким движением повернул ключ. Замок щелкнул, дверь бесшумно открылась.
- Прошу. – Он чуть шутливо опустил голову, приглашая даму зайти. Я перешагнула порог и обмерла. В маленькой квартире не было стен. И она была роскошной эта маленькая квартира. Не глянцевой прелестью журнальной иллюстрации, а живой, настоящей, чувственной роскошью обиталища человека, который привык пользоваться качественными и дорогими вещами настолько, что перестал замечать их ценность.

В этой квартире ничего не было напоказ и ради понта. И с точки зрения единства стиля я могла бы придраться, но все критичные мысли замирали от понимания, что все сделано так, как удобно хозяину.
Рядом с входной дверью висела картина: силуэт мужского лица, напряженного и брутального, и женского – легкомысленного и капризного. Воздушная и ветреная красавица смотрела в горизонт, а мужчина с безнадежной мукой поедал горящими глазами ее затылок. Портретное сходство с хозяином квартиры вмиг отбило у меня желание расспрашивать как об авторе, так и о подробностях сюжета. Волна жгучей ревности опалила мне кожу изнутри.
- Миленько тут у тебя, - произнесла я, снимая опостылевшие босоножки.
- Я ремонт в прошлом году сделал, - почти оправдываясь, ответил он, подавая мне шлепанцы.
- Я тоже хотела у себя дома стены вырезать, но не решилась.
- А, ты про это? Мне в процессе ремонта пришла такая мысль. Рабочие уже почти все закончили, а я им напоследок: «Это тоже надо снести». – С этими словами он так повел рукой, показывая, что именно надо снести, что сомнений в том, что рабочие безропотно выполнили его приказ, у меня не осталось.

Счастливый, мой Бог, какой же ты счастливый! – думала я, зайдя в ванную, чтобы вымыть руки. – Ты можешь вырезать стены так, как тебе хочется! А у меня дома поднялось такое возмущенное квохтание, когда я лишь заикнулась матери о том, что хотела бы убрать перегородку между кухней и комнатой, что я горько пожалела о сказанном. «Это так дорого! Это неоправданные затраты! Потом квартиру с испорченной планировкой будет сложнее продать!». Мои желания и мое мнение, как обычно, никакого значения не имели. 
На идеально чистой стеклянной полочке под широким зеркалом янтарно мерцал его парфюм.
Это я знаю, это «Король Солнце» Сальвадора Дали. Запах резковатый, но с изюминкой. Это «ХS», кожаное портмоне, немного мускуса и… в общем, обычный одеколон для молодого парня. Это Кельвин Кляйн… понятно, - с упоением Штирлица я изучала пузырьки, подрагивая от запретного стыда фетишиста.
А это что такое? – Обтерев мокрые руки пушистым полотенцем, я взяла с полочки высокий флакон с зеленоватой жидкостью. Название, написанное мелкими буквами, ничего мне не сказало, и после секундного сомнения я сдернула серебристую крышечку и поднесла бутылку к носу. Травянистый запах оказался таким недосягаемо благородным и дорогим, что у меня закружилась голова.